Жильцы сочувствовали Каблуковым и с пониманием относились к их неприкрытому желанию любым способом избавиться от старухи.
В самом деле, семья из четырех человек ютилась на двадцати квадратных метрах, а рядом пропадала большая светлая комната с балконом.
Людка с больным мужем и двумя детьми измучилась в тесноте и неудобстве соседства с полоумной старухой. Правда, на кухню
Мадам давно не выходила, грела чайник у себя в комнате на электрической плите, а что ела и ела ли вообще, – это Людку не волновало. Волновало другое, что старуха когда- нибудь их спалит, а если не спалит, то доведет до психушки.
В туалет после Мадам зайти было невозможно, воду она не спускала, то есть, она пробовала, но тугая цепочка слива ей не поддавалась, а потянуть ее, как требовалось, сил у нее уже не было.
Ясно было, что терпению старших Каблуковых мог наступить конец, и, если бы не нашелся бескровный способ разделаться со старухой, то Людка готова была пойти на что угодно. Часто семейство отходило ко сну со сладкой мечтой о том, что утром старуха не выйдет из своей комнаты, а уже к вечеру, отвезя ее в морг, можно будет прибраться и захватить комнату. То, что их оттуда не попрут, было ясно как день. Во- первых, их много, во- вторых, Славик инвалид, а у Мадам никакой родни вот уж тридцать лет не наблюдалось.
Но каждое утро со щенячьим писком отворялась дверь, и шаркающие шажки затихали в закутке туалета. Людка лежала в постели с открытыми глазами, прислушиваясь только для того, что бы еще раз удостовериться: опять воду не спустила, курва старая, – и в сотый раз пообещать себе упечь ее в богадельню, а если нет, то пусть ее Бог простит… Утром Люда кормила мужа, подтирая вытекающую кашу из его окривевшего рта. – Что- то наша Мадам совсем плоха стала, – прошамкал Славик, – еле ходит... После правостороннего инсульта он разговаривал и передвигался с трудом.
Работа грузчика в порту – золотое дно – кончилась сразу и бесповоротно. Людка, бедрастая, нечесаная баба, огрызнулась, глянув неприязненно на мужа. – Она еще всех нас переживет. Скорее я тут дуба дам с вами со всеми. Сквозняком шарахнуло дверь, и Людка выскочила из кухни. – Ты посмотри, что делается- то! – истошно заорала она. – Дверь нараспашку, приходи, бери. Шалава старая, куда тебя черти носят! Чтоб ты сдохла! – крикнула она в гулкое пространство подъезда, и эхо заметалось среди лестничных пролетов.
Солнце путалось в рваных сетях сухих акаций, билось об окна и падало растекшейся бронзой на землю. Старуха стояла в тени парадного, боясь преступить границу прохлады и оказаться в тягучей жаре летнего дня. Одета она была, независимо от сезона, в драный габардиновый плащ и шляпу, напоминавшую летнюю панаму, неопределенно грязно- серого цвета.
Она переминалась с ноги на ногу и оглядывала слезящимися от солнца, полуслепыми глазами мир, в который предстояло выйти и прожить еще один день никому не нужной жизни. Прошмыгнул мальчик- велосипедист, сплюнув ей под ноги. Она покачала головой и, обогнув плевок, вышла на солнце. Людка захлопнула входную дверь и вернулась на кухню.
Там она застала всю семью в сборе. Тринадцатилетний Валерка пальцами вылавливал черешню из компота, а семилетняя
Ириша хмуро сидела, уставившись в тарелку с едой. – Все, больше не могу, – заявила Людка с порога и плюхнулась на табурет.
48