2 09.05.2016 № 5( 19) Новая строка
Дневник войны:
Юра Рябинкин
Стройным каллиграфическим почерком ребёнок выводит в личном дневнике слово война. Чьи-то записи станут доказательством при Нюрнбергском процессе, а чьи-то оборвутся через год после начала Второй мировой. Редакция НС предлагает прожить вместе с маленьким свидетелем войны Юрой Рябинкиным страшные месяцы его жизни.
Юра Рябинкин
жил в блокадном Ленинграде
Юра Рябинкин, живший в Ленинграде с мамой и сестрой Ириной, боролся не только с блокадными обстоятельствами, пришедшими на долю всех, он боролся ещё и с самим собой, со своей совестью, вынужденный делить крохи хлеба с самыми близкими, и честно записывал эти трагические переживания в свою синюю тетрадку в матерчатой обложке.
22 июня 1941
(...) Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех противогазы.
Июль-август
Да... это, пожалуй, самая тяжелая, самая опасная для нас война. Много будет стоить победа.
31 августа, 1 сентября
Занятия в школе 1 сентября, сегодня, не состоялись. Неизвестно, когда будут. С 1 / IX продукты продают только по карточкам. Даже спички, соль – и те по карточкам. Настаёт голод. Медленно, но верно. Ленинград окружен! Немецкий десант, высадившийся в районе ст. Ивановская, отрезал наш город от всего СССР... Настроение паршивое. Не знаю, вернётся ли когда-нибудь ко мне весёлость.(…) Завтра мне должно было бы быть 16 лет. Мне – 16 лет!
8 сентября
Дали тревогу. Я и внимания не обратил. Но затем слышу: на дворе поднялся шум. Я выглянул, посмотрел сперва вниз, затем вверх и увидел... 12 « юнкерсов ». Загремели разрывы бомб(…) Дым, дым проникает всюду, и даже здесь ощущаем его острый запах. В горле немного щиплет от него. Да, это первая настоящая бомбежка города Ленинграда.
25 сентября
Сегодня я окончательно решил, что мне делать. В спецшколу не иду. Получаю паспорт. Остаюсь в школьной команде. Прошу маму эвакуироваться, чтобы иметь возможность учиться. Пока езжу на окопы. Через год меня берут в армию. Убьют – не убьют. После войны иду в кораблестроительный институт или на исторический факультет. Попутно буду зарабатывать на физической работе сколько могу. Итак, долой политику колебаний! Сегодня иду в школу к 8-ми. Если мама придет раньше, скажу ей мое решение. Все остальные исходы я продумал и отказался от них. Кроме того: решил тратить на еду себе, начиная с завтрашнего дня, 2 рубля или 1,5. Мое решение – сильный удар для меня, но оно спасет и от другого, еще более сильного удара. А если смерть, увечье – то все равно. Но это-то именно и будет, наверное, мне. Если увечье – покончу с собой, а смерть- двум им не бывать. Хорошо, очень хорошо, что у мамы еще есть Ира. Итак, из опасения поставить честь на карту я поставил на карту жизнь. Пышная фраза, но верная.(...
1 и 2 октября
(...) Мне – 16 лет, а здоровье у меня, как у шестидесятилетнего старика. Эх, поскорее бы смерть пришла. Как бы так получилось, чтобы мама не была этим сильно удручена. Черт знает, какие только мысли лезут в голову. Когданибудь, перечитывая этот дневник, я или кто иной улыбнется презрительно( и то хорошо, если не хуже), читая все эти строки, а мне сейчас все равно. Одна мечта у меня была с самого раннего детства: стать моряком. И вот эта мечта превращается в труху. Так для чего же я жил? Если не буду в В.-М. спецшколе, пойду в ополчение или еще куда, чтобы хоть не бесполезно умирать. Умру, так родину защищая.(...)
17 октября
(...) Ленинград полностью отрезан от СССР, на Ленинградском фронте еще ничего, держатся. В Ленинграде кончаются запасы продовольствия, скоро, пожалуй, пойдут голодные смерти, эпидемии и т. п. С тоской вспоминаешь, что не эвакуировались. Я боюсь сейчас даже вперед заглядывать – живешь одним днем.
9-10 ноября
Все мы издёрганы. У мамы я давно не вижу спокойных слов. Чего ни коснётся в разговоре – ругань, крик или истерика, что-то в этом роде. Причина... Причин много – и голод, и вечный страх перед обстрелом и бомбежкой. В нашей семье – всего-то 3 человека – постоянный раздор, крупные ссоры...(...)
3 декабря
Заболела мама. Сегодня она не вышла и на работу. Температура, ломит кости, тяжесть в ногах... Не водянка ли? И так тяжело, а... Больше ничего не могу писать. Такое упадочное настроение. Сижу в кухне, трещат дрова в печке, а на сундуке рядом лежит больная мать... Боже мой!
6 декабря
(…) Мама с Ирой отправились в обком. Маме теперь нужно хлопотать о многом. Разрешение на выезд, вылет на самолете или присоединение к партии И-ва, тёплая одежда для мамы и бурки мне, приделать замок на дверь. Но у мамы уже совсем мало энергии. Для энергии нужна еда. Еда прежде всего. Она – источник единственный энергии в организме.
3 января 1942
Чуть ли не последняя запись в дневнике. Боюсь, что и онато... и дневник-то этот не придется мне закончить, чтобы на последней странице написать слово « конец ». Уже кто-нибудь другой запишет его словами « смерть ». А я хочу так страстно жить, веровать, чувствовать! Но... эвакуация будет лишь весною, когда пойдут поезда по Северной дороге, а до весны мне не дожить... Да, смерть, смерть впереди.
Доподлинно установить, как погиб Юра, не удалось никому. Его младшая сестра до сих пор верит, что он мог и выжить и спастись. В последний раз 8-летняя Ира видела старшего брата в начале января 1942 года.