www. russiantown. com
�
интервью
Юлия ПЕРЕСИЛЬД: Я не знаю, по каким правилам жить
Самый неудачный комплимент, который можно ей сделать, – назвать украшением. Фильма, спектакля, праздника … Украшать фактом своего присутствия – это точно не про нее. Ей необходимо отдавать себя полностью, чувствовать сопричастность общему делу. Такова актриса Юлия Пересильд, на которую всегда можно положиться.
Выглядит она скорее спортс менкой, чем актрисой: собранная, энергичная, в чем-то неярком, но явно удобном и не стесняющем движений. А в разговоре демонстрирует впечатляющий диапазон интересов – от квантовой физики до трудов выдающихся российских психологов. При этом растит двух дочерей и много времени и сил отдает благотворительному фонду « Галчонок ».
– 2016 год был для вас ярким. Вы получили « Золотого орла » за фильм « Битва за Севастополь », сыграли главную роль в « Кроличьей норе » в Театре на Малой Бронной и в фильме « Холодное танго » не снимавшего десять лет Павла Чухрая.
– Еще я чуть было не начала сниматься в новогодней комедии.
– Неожиданно!
– Да, я и сама удивилась. Мне приходит очень много сценариев всяких « современных комедий », но я никогда не соглашалась. А тут все сошлось, наверное. И сценарий – доброе кино, и мое состояние. Потому что « Битва за Севастополь » – это было тяжело. И « Чужой » Павла Григорьевича Чухрая – тоже. История любви литовской девушки и еврейского мальчика во время войны. И « Кроличья нора » – семья, которая пытается пережить гибель ребенка. Мне нужно было что-то другое, считайте это психотерапией. Но, видимо, легкий материал не для меня. В последний момент не сложилось.
– Тяжелый спектакль « Кроличья нора » тем не менее стал событием. Вы ожидали такого успеха?
– Если честно – нет. Я прочла пьесу и подумала: никто же это смотреть не будет, такая « безнадега. ру »! А теперь вижу, что зритель хоть и не рад говорить на больные темы, но потребность есть. Может быть, дело в том, что все сейчас живут в страхе, и с ним надо как-то бороться. Не страх даже, а чувство … Непонятно, чего ждать. По каким правилам жить и есть ли они вообще. – У вас тоже такое чувство? – У всех оно есть. Многие мои знакомые в какой-то момент уехали в Европу, в Америку. Но я бы не смогла. Я, например, обожаю Германию, немецкий язык, культуру, театр – на мой взгляд, он из европейских сегодня лучший. Но жить там … – Почему Германию? Немецкие корни? – Да нет, у меня они прибалтийские. Хотя какие там корни. Псковские у меня корни. Это ужасно, но у нас, к сожалению, нет корней. Вот друзья из Германии рассказывают мне, что содержат фарфоровый завод. Который никакой прибыли не приносит, но они его все равно поддерживают, потому что его основал их пра-пра-пра- и еще несколько раз « пра » дед. И я завидую настолько, что даже не уверена, белая ли эта зависть. Потому что в этот момент думаю: я-то знаю только про свою прабабушку, и то нет ни одной ее фотографии … Так вот, при всей моей любви к Германии я понимаю, что не смогу там жить.
– Что вас держит в России, не березки же?
– Люди. Они, безусловно, разные и, безусловно, порой ужасные. Но где еще на ночь глядя, без предупреждения явишься в гости, а друзья просто откроют холодильник и выставят все, что есть, на стол? И это могут быть небогатые люди, дело в отношениях. Я не могу без такого. И без такого отношения к работе, когда не из-за денег и не из-за популярности, а потому, что ты не можешь иначе. И таких людей вокруг меня большинство. А есть ли они где-то еще – не знаю.
Мы, например, были на гастролях в Нью-Йорке. Идет репетиция, артисты работают на сцене. Я не знаю, как это объяснить, но это значит, что мы полностью все в эту работу включены, ничего другого для нас не существует. И вдруг в какой-то момент – хрясь! – отрубается свет. Мы в панике: что случилось? А американцы объясняют: да все нормально, просто у нас ланч. Что?! Какой ланч, вы про что вообще?! У нас же репетиция! Не понимают.
Я вот сказала, что у нас нет никаких правил и поэтому страшно. Да, хорошо, когда есть правила. Но не тогда, когда их возводят в абсолют. Меня это убивает, я бы с ума с ними сошла, правда. – Это про Америку, а не про Германию …
– Хотите про Германию – пожалуйста! Премьера спектакля Томаса Остермайера « Фрекен Жюли » в Театре Наций. Чулпан Хаматова, Женя Миронов, я … К этой премьере накрыты столы, нам подарки какие-то дарят. Потому что это же праздник, это радость, это многие месяцы тяжелой работы. И премьера в Берлине, в театре « Шаубюне ». Три сиротливых крана с пивом и сухарики. Постояли мы там около этих кранов, постояли и говорим: « Ну ладно, а теперь давайте мы вас в честь премьеры в вашем театре в ресторан пригласим ». Поэтому поработать там – с удовольствием. А жить – нет.
– А почему тогда там не работаете? – Знаете анекдот про артиста, которому перед Новым годом сообщают, что Спилберг приглашает его сниматься, а он отвечает: « Какой Спилберг, у меня же елки »? Это абсолютно про меня. Вот фестиваль в Пекине, председатель жюри Люк Бессон. И мне вручают приз за главную женскую роль в « Битве за Севастополь ». А у меня в этот момент в Москве спектакль в Театре Наций. И мне звонят из посольства, еще откуда-то: надо быть на вручении. Но у меня спектакль же!
И как я могу подвести Женю Миронова, человека, который для меня родной и близкий? Конечно, он меня отпустит, отменит этот спектакль, еще что-то придумает, он все это сделает, я знаю.
Но это … нехорошо. И ценность того, что на тебя можно положиться, несравнима со всеми наградами. Знаете, когда открывалась сцена Театра Наций, я вообще три года не выходила из его здания.
– Наверное, это все-таки преувеличение?
– Буквально не выходила. Я там жила. Кончилось тем, что папа подарил мне на день рождения раскладушку, чтобы я уже не мучилась и спала нормально. И на съемках, на площадке я могу так же жить. Тут главное в ощущении, что ты нужен, что на тебя рассчитывают. Меня часто приглашают и говорят: « Вы будете украшением нашего проекта ». И вот в этот момент меня начинает трясти. Какое я вам украшение?!
Я не хочу! А вот когда я чувствую себя необходимой, всерьез сопричастной – тогда я могу ночевать в театре или на площадке, тогда все получается.
– А времени и сил на детей при такой включенности в работу вам хватает?
– Я не очень люблю говорить в интервью про своих детей. Я считаю, что их появление – в интервью или на публике – привлекает какие-то энергии. И как они повлияют, мы не знаем. А мои дети не заслужили того, чтобы эта энергия на них выливалась. Они же маленькие еще. – Мистика? – Квантовая физика. Наблюдение за материей вносит изменения в эту материю. Но вообще, если говорить про детей, мне с ними повезло. Может быть, если бы они ничего не требовали, им бы меня не хватало. Но они в этом смысле меня просто отжимают. И когда я прихожу домой, няни, игрушки – ничего этого нет. Главная игрушка – я. И игра в прятки или в лошадки в семь утра, или пробуждение в два часа ночи, чтобы поговорить … Конечно, это сложно: встать в семь утра после тяжелого спектакля накануне и поскакать по дому лошадкой. Но я им за это благодарна.
Разговор короткий: « Так, я завтра с тобой на съемку ». Я начинаю уговаривать, что завтра будет трудный день … « Не, я собралась уже » – и все. Ладно, думаю, утром встану пораньше и тихо уйду. Утро, встаю. « Мама, ну ты готова?» Я даже иногда думаю, что если бы сидела с ними дома, и я, и они меньше бы ценили это счастье. А когда у тебя есть четыре часа в день, ты в них вкладываешь все. Когда я с ними, я не просто отключаю телефон – я забываю о его существовании.
– А вы сами в детстве были пай-девочкой? Или дрались и лазили по деревьям?
– Дралась. Я всю жизнь дружила с мальчишками. И у меня была – не была, есть! – единственная подруга, которую я никогда так не называла, я ее называю другом. Она в Пскове. Это человек, с которым мы понимаем друг друга на расстоянии. Когда мне плохо, она это чувствует и именно в эти моменты звонит. И мне не надо с ней болтать о всяких мелочах. Я очень ценю такую связь между людьми. И верю в нее гораздо больше, чем во все эти « приветик, как твои дела, да ты что, ну расскажи ». Эти разговоры ни о чем по три часа – для меня слишком большая роскошь.
Дружила я с пацанами. И, по-сегодняшнему говоря, они, конечно, были полными гопниками. А я училась на четверки-пятерки. Но после уроков мы сидели вместе на школьном дворе. Они курили, иногда даже пили и всегда ругались матом. И я, в общем, вместе с ними тоже. И я благодарна своим родителям за то, что их это не приводило в ужас. Я не знаю почему. Они очень мне доверяли. Мне никто ничего не запрещал и ничем не пугал. И может быть, поэтому я сама разобралась, что есть вещи посерьезнее и поинтереснее. – А у вас сегодня есть собственные педагогические принципы? – Да я не знаю никаких принципов, правда. Я вот люблю читать Юлию Гиппенрейтер, очень люблю. Но иногда вступаю в конфликт сама с собой, потому что не уверена, что все, о чем она пишет, всегда работает. Не в обиду Юлии Борисовне, конечно. И это не значит, что все это не надо изучать, не надо про это писать и читать. Надо, конечно! Но интерес и сложность воспитания детей и всей психологии, мне кажется, в том, что нет готовых ответов. Их надо в себе находить. – Но мысли о будущем детей у вас наверняка есть? – Есть. Мне очень хочется, чтобы они выросли людьми. Чтобы были добрыми, умели любить, понимать людей – в том числе и особенных, не ⇒на стр. 41
3( 175) март 2018 39
�