жизнь | озвучка
М ой дед был музыкантом, играл на трубе и контрабасе. В 37‐м году деда расстреляли. Меня назвали в его честь, и отец мечтал, чтобы я продолжил музыкальную тему в нашей семье, поэтому мне купили скрипочку и отправили в музыкальную школу – идиллическая получалась картинка. Но после года занятий педагоги признали, что я неприспособлен к скрипке, после чего я без особого пиетета отучился по классу фортепиано.
Интересное началось в десятом классе, когда я с двумя однокашниками, Серегой Елисеевым( будущий « Апрельский Марш ») и Сашей Семянниковым( будущий « Рабфак ») явился во Дворец молодежи на прослушивание в ансамбль « Аленушка », а точнее, в его мужскую часть, группу « Спектр », к Александру Горелому. Вот этот человек меня музыкантом и сделал. Несмотря на то что через два года он нас всех из ансамбля выгнал за нарушение дисциплины, он успел за это время привить нам то болезненно требовательное отношение к музыке, тот перфекционизм, которым обладал сам наряду с ярким талантом. Мы репетировали ежедневно – 365 дней в году. В нас летели батарейки, неслась ругань, чего только не было. Но с тех пор я всегда слышу непрофессионализм, вижу музыкальную грязь, не прощаю приблизительности. Изза привитой Горелым избирательности я впоследствии не стал вливаться в активно развивающуюся уральскую рок-тусовку, где было много искреннего, живого, но слишком уж неограненного материала. Я получил в « Спектре » классическое советское отношение к искусству – когда выйти на публику с недоделанным произведением считалось хуже смерти.
Я поступил в УПИ на теплофак, вошел в состав местной группы « 220 » клавишником, вскоре стал там лидером. Мы играли рок, джаз-рок, писали песни, как‐то даже целую рок-оперу на новогоднем концерте исполнили. С текстами вскоре возникла проблема, мы написали что‐то совсем неправильное с точки зрения того времени, и пришлось давать объяснения в соответствующих органах. После этого мы перешли в « инструменталку ». Сначала был квартет, а потом после одного из концертов к нам, сматывающим провода, подошел парнишка с гита- рой, Сергей Шубарин, и сказал: « Я гитарист, хочу с вами по играть ». Мы размотали провода обратно, и тут же выяснилось, что он великолепный гитарист. Так мы стали квинтетом. Клавиши, ударник, бас, гитара, саксофон. Мы играли на танцах, фестивалях, сопровождали КВН УПИ вместе с « Импульсом », будущей « Агатой Кристи », звучали на « Весне УПИ », гоняли в колхоз поддерживать абитуру. После окончания института я начал там же работать – инженером НИЧ, просто научным сотрудником, вечерами бомбил на « копеечке », в пятницу-субботу играл на свадьбах и в ресторанах, писал дипломы и курсовые студентам, преподавал физику в ПТУ. Надо было зарабатывать, кормить семью. Закончил, кстати, отцовский гештальт – сыграл однажды в ресторане « Ермак », где подрабатывал и мой дед. А ведь когда‐то я видел свое светлое будущее примерно так: защитить кандидатскую, стать доцентом, потом докторскую, стать профессором – интересная и престижная работа, два месяца отпуска, время для занятия любимым хобби, красивая социалистическая картинка.
В 1991 году группа « 220 » в последний раз выступила публично на концерте к 9 Мая, а потом наш друг, саксофонист группы Илья Кипнис, эмигрировал, и больше мы не выступали, не считая разных поздравительных музицирований на корпоративах друг у друга. Но связь мы не потеряли, навык тоже, и периодически думаем о том, чтобы все же записаться вместе, благо средства связи и современная техника позволяют многое из того, о чем раньше нельзя было и подумать.
Много лет я потратил на поиск идеального рояля, искал по всему миру, а нашел в итоге, как часто бывает, на соседней улице прекрасный австрийский антикварный инструмент. Электронные клавиши тоже есть, периодически к ним подхожу. Детей замучил по семейной традиции музыкальным образованием – оба прошли через « Аленушку », сын освоил виолончель и басгитару, но в 13 лет заявил, что не будет музыкантом, мол, мало платят. А у дочери первое место работы – ударник в камерно-джазовом ансамбле Театра Эстрады, но потом она сделала выбор в пользу работы проектировщика. Сын иногда возмущается, что я со своей музыкой лишил его детства, футболагаражей и всего прочего, но я напоминаю, что у него теперь двое своих детей, вот и поле для любых экспериментов.
Я сейчас больше пишу, чем музицирую, эта потребность чаще возникает. Не выношу ничего на публику, только для близких и друзей. Не могу продавать, никогда не сумел бы – по причине все того же требовательного отношения к результату, слишком долгий процесс, слишком штучный продукт. Я слышу музыку постоянно. Поэзию слышу постоянно. Приходят и звуки, и слова, какая‐то фраза, какая‐то мелодия. Иногда мне удается их поймать, сложить, закончить, но чаще случается так, что упускаешь мгновения, думаешь: « Ну разве это забудется?», а оно забывается. Многое растворяется из того, что пришло, удивило, порадовало, и становится стыдно, чувствую вину за это. Вдруг там, откуда все это приходит, потом спросят: почему пропало? Почему не удержал, не развил?
Бизнес, если вдуматься, тоже творчество. Творчество, которое просто должно быть очень хорошо продумано и отрепетировано. Работа бизнескоманды похожа на работу слаженного музыкального коллектива: есть определенное понимание результата, к которому должны все прийти, есть точки, в которых нужно совпасть, есть общее понимание того, как должен идти процесс, но при этом у каждого свой инструмент, свои акценты в общем потоке. Так же, как и в музыке, важны опыт и сыгранность участников. Разве что в музыке каждый исполнитель может быть более автономным внутри процесса, а в бизнесе больше точек зависимости и пересечений.
Одно из самых сильных музыкальных впечатлений я получил в Лейпциге, когда зашел в собор, где похоронен Бах, на обычную непраздничную службу посреди недели. Играл органист, три человека стояли и пели, но сама акустика этого собора была просто нечеловеческая, фантастическая, и произведение исполнялось так спокойно, просто, без напряжения, но при этом без малейшей неточности, шероховатости, без малейшего допуска на фальшь. Вот где настоящие перфекционисты – ни одного лишнего звука, ни одной неоправданной эмоции. стр. 48