ГОВОРИТ ХАОС
Ассоциации одинокого маньяка с Атиллой уже дестерилизует последнего, известного узуально как царь варваров, разрушивших римскую империю. Но переход к Отелло, которого « должно » воспринимать сугубо эстетически, то есть— не серьёзно, игрушечно, « размораживает » в зацитированном шекспировском герое того больного хищного зверя, которого из-за « классичности » пьесы мы уже с трудом опознаём. Ведь Аттила от нас далёк, а Отелло мы сопереживаем. Слово « кич », недвусмысленное « чик »— наизнанку, вталкивает обратно с театральных подмостков в план повседневного бытия школьно-знакомых персонажей, в которых культура сублимировала деструктивные позывы до пустопорожней романтики, если не сантиментальности. И « холодная девочка Лида » из Ванды Захер-Мазоха, « Венеры в мехах », превращается в жертву садиста, происходит « девальвация Ванд ».
Витухновская сама называет в « Колобке » среди актуальных авторов Хлебникова и Кручёных, « поэтического Хайдеггера » и его ученика. Именно в творчестве одного из крупнейших русских поэтов, Велемира Хлебникова, язык не просто « чествовал себя », а пересёк все границы между « дискурсивностями », навязанные языку извне, администрацией полиса. И это не был келейный эксперимент, Хлебников упрямо не соглашался с тем, что его вычисляемые законы судьбы— художественная игра, трансцендентная историческому знанию и науке, лингвистическим исследованиям и событиям современной истории. Его « Ночь перед Советами », « Ночной обыск »— это великолепные репортажи, которым надо искать соответствие в « Солнце мёртвых » Шмелёва, в « Двенадцати » Блока. В религию, в фольклор, в графику, в хепенинг из элитарно-башенных забав— это Хлебников. Кручёных перенёс понятие сдвига из побочных заметок о поэтических ляпсусах в центр понимания поэтики. Сдвиг— это слово, вырывающееся из конвенционального синтаксиса в непристойность, в гомиофонию, в двусмысленность, в смешение понятий. Принцип синтаксической поливалентности словоформы, казалось бы, однозначно определённой в данной фразе. Ведь слова существуют не в словаре, а в синтаксисе фраз, придающем словам конкретные смыслы и коннотации.
Хотелось сказать о многом, а получилось— лишь о нескольких моментах. Но эти моменты не самые незначительные, а возможно, и узловые. И не только для понимания Витухновской-поэта, но и для понимания Витухновской-политика: человека, в своём полисе желающего быть субъектом права, производящим свою субъектность, а не получающим её извне, откуда-то, из абстрагированного полиса, конкретизирующегося в полиции.
194