314
Религия
ния,— то же— и гораздо большее— сделал Будда двадцать два века назад для науки о более глубоких вещах, касающихся жизни, когда Он провозгласил, что характеры и судьбы людей также жёстко определяются законом причины и следствия, отвечающим за все более значительные условия того, что мы называем нашей жизнью.
И не только те трудности в интеллектуальной сфере, которые мы, люди нового времени, находим в убеждениях наших предков, обретают своё решение в этом древнем восточном вероучении. Наши сердца не меньше, чем умы, восстают против этой концепции жизни и природы, о работе разумной Воли,— теперь, когда мы понимаем и становимся достаточно зрелыми, чтобы осмелиться столкнуться с тем, что есть на самом деле. Мы научились рассматривать сквозь призму науки всю жизнь как одну непрерывную борьбу: борьбу, в которой бесчисленные миллионы чрезвычайно чувствительных существ постоянно подвергаются жестокости и мучениям, сопровождающим смерть.
Мы видим Жизнь повсюду как бы облачённой в слепоту против себя самой; и что то, что наши предки назвали бы « дарованными Богом своим созданиям инстинктами », направлено против других жизней с такой отвратительной жестокостью, что наши сердца сжимаются от самой мысли об этом. Рассмотрим, например, случай косатки— кита-убийцы, относительно небольшого животного этого семейства, по сравнению со значительно превосходящим его членом— огромным кашалотом. Атакуя непрерывными ударами хвоста, снова и снова косатка пытается вывихнуть нижнюю челюсть своей огромной жертвы, схватив её и потянув вниз, пока огромное существо с открытым ртом пытается спастись. Часто неравный бой длится два или три дня и ночи; пока огромный кашалот не становится истощённым и, несмотря на свою прежнюю силу, больше не может закрыть рот в ответ на ужасные атаки свирепого убийцы. Тогда, потянув изо всех сил, косатке удаётся вывихнуть нижнюю челюсть кашалота; так что он больше не может закрыть рот. Затем убийца пожинает награду за свой длительный бой; влезая в рот огромного животного, он съедает его язык,— и уходит, оставив несчастного монстра умирать в медленных муках агонии и голода! Природа полна таких ужасов: большинство людей либо не знают о них, либо не думают о том, что они означают. Но для тех, кому очевидно то, что если такие мерзости являются результатом творческих усилий, то они должны быть определённо продуманы и спланированы сознательным разумом,— нет возможности уклониться от этой проблемы. Для действительно вдумчивых мужчин и женщин, которые осмеливаются взглянуть в лицо жизни, кажется невероятным, что любое существо, даже столь мало способное к состраданию, как средний человек, может, если одарено всемогуществом, разработать схему жизни, настолько жестокую, как эта природа, которую мы пытаемся хоть немного понять. Насколько, в таком случае, Бытие задумано как всеведущее и милосердное?
И здесь буддизм снабжает нас ближайшим возможным подходом к пониманию. Очень далёкий от младенческих верований наших предков, жителей этой ненасытной камеры пыток бытия, благословляющих создателя их продолжающейся агонии, он смело смотрит правде в глаза— как и подобает разуму, выросшим из коротких штанишек, и, отказываясь закрывать глаза на жизненные реалии спекулятивными и умозрительными догмами, ставит это самое страдание в авангард своих убеждений. Он показывает нам, что ни одно могущественное самовольное Бытие, воплощённое во всей жестокости, не несёт ответственности за всю эту массу страданий; а только Желание,—
314