попросту отрицала все позднейшие напластования, очищая изначальную структуру мемплекса и позволяя ему— спустя века— повысить точность своего воспроизводства.
Священный текст выступает как бы « резервной копией » мемплекса— как бы ни видоизменялась религия, текст позволяет восстановить, реконструировать ее изначальные идеи. Служители культа, вероятно, не раз желали, чтобы многих слов Христа в Писании не было— во многом именно из-за опасений, что прихожане вычитают в Библии то, что может быть использовано против церкви, католическое духовенство воспрещало перевод Писания на национальные языки Европы и богослужение на них, что еще больше превращало Библию из осмысленного текста в набор заклинаний, в которых не могли разобраться священники, не знавшие латыни. И все же церковь была лишена возможности напрямую вмешиваться в священный текст, устраняя из него неугодные места. А это значит, что, как бы ни погрязала она в стяжательстве и пороках в отдельные периоды своей истории, рано или поздно должны были найтись те, кто решит свериться с текстом и реорганизовать церковь в соответствии с его духом и буквой.
« Чистая харизма специфически чужда экономике »,— писал М. Вебер, отмечая хрупкую организацию авторитарной секты: если церковь обладает способностью создать прочную систему взаимоотношений и экономическую базу для длительного существования, то авторитарная секта, служащая финансовым интересам лидера, разваливается или, по крайней мере, значительно ослабевает после его смерти. Однако харизма чужда не только экономике, но и религии, которая собирается жить долго и быть популярной,— учитель, использующий сообщество в личных целях, действует вопреки стремлению религиозного мемплекса к превращению в догму.
Итак, религия старается максимально устранить эгоизм верующего, чтобы утвердить собственный.
С точки зрения мемов наднациональность проповеди оказалась чертой, существенно повышающей возможности распространения вероучения.
Таким образом, религиозный прозелитизм— не архетип человеческой психики, но именно обнаруженный сразу несколькими религиями мем. Убеждая носителя в своей сверхценности, мемплекс заставляет его распространять себя: из текста « Деяний » видно, что апостолы испытывали постоянную необходимость « свидетельствовать » о том, что они видели и слышали от Христа; свидетельство( шахада) считается важной обязанностью верующего в исламе. « Верующие— это только те, которые уверовали в Аллаха и Его Посланника, а потом не испытывали сомнений и положили свое имущество и свою жизнь на путь Аллаха »,— говорит Всевышний; в « Дживака сутте » Будда упрекает в эгоизме тех из своих последователей, кто совершенен в вере, но не побуждает к совершенству в вере других.
И христианство, и буддизм, и ислам, и другие религии нового типа— такие, как джайнизм или манихейство— готовы были принимать людей любого происхождения. Отрицание сословных рамок, свойственное большинству религий нового типа и особенно мировым, оказалось еще одной полезной чертой, обеспечившей им массовость.
Однако я склонен полагать, что триумф христианства все-таки следует считать как раз победой нетерпимости над толерантностью: максимально терпимое на уровне человеческом, христианство было совершенно нетерпимо на уровне идей, мемов. Это сыграло решающую роль в его распространении: люди охотно принимали вероисповедание, которое не ограничивало аудиторию этническими, культурными и классовыми рамками; то, что новая религия в обмен на