И все же аскет, если он искренне верит в высокий смысл истин, которые хранит в своей душе, не
идет у публики на поводу — она лишь среда для пропаганды его взглядов: он поучает общество,
укоряет в безверии или грехе, призывая на головы слушателей небесные кары, — и часто видит
именно в этом смысл своей жизни, отвергающей низменные, земные потребности. Именно такое
отношение человека к себе и к миру и превращает его в идеального носителя для мемплекса.
Для формирования квазипопуляции аскеза должна закрепиться на постоянной основе, а для этого
требуются определенные логические посылки. И в монотеистических, и в дхармических религиях
«обоснованием» для аскетической жизни служит онтологический пессимизм — представление о
том, что мир, в котором живет человек, сам по себе не имеет никакой ценности.
У лишенного привязанностей, свободного, с умом, погруженным в знание, выполняющего работу
только как жертву Богу — вся карма исчезает… Посвятив свой ум и разум Мне, ты, без сомнения,
придешь ко Мне». Перестав отождествлять себя с феноменами, привязывающими его к
реальности (своим телом, семьей, имуществом, положением в обществе и т. п.), человек
сливается с Абсолютом, освобождаясь из круговорота рождений (самсары). Этой идее, имеющей
огромную психологическую привлекательность, предстояло сыграть величайшую роль в истории
дхармических религий. Демократизируя аскезу, позднейшие учения вводят принципиально иную
психологическую подоплеку: если в эпоху создания Вед отшельничество очевидно выступает
способом обретения сверхъестественной силы, то в индуизме первых веков до нашей эры,
буддизме и джайнизме необходимость освобождения (мокша) из порочного круга перерождений
мотивируется желанием избавиться от страданий, которыми полна земная жизнь.
«Покидающий это тело освобождает себя от бедствия [этого мира, страшного, как] акула… Когда
по состоянию [души] он становится равнодушным ко всем предметам, тогда он достигает вечного
счастья и после смерти и в этом мире. Отрешившись таким образом постепенно от всех мирских
привязанностей… он пребывает в Брахме». Обретая высшую и, конечно же, трансцендентную
цель, индуистская аскеза начинает понимать тело как тюрьму для сознания: «Имеющее остов из
костей, связанное сухожилиями, со скрепляющим веществом в виде мяса и крови, покрытое
кожей, зловонное, полное мочи и испражнений, подверженное старости и горю, страдающее
местопребывание болезней, полное мрачной страсти и преходящее».
Религиозная система эвигуайеги и образ жизни их сообщества выглядят неожиданной и
любопытной параллелью скопческим:
1. Существует некая отличительная черта — операция, служащая единственным способом
превратить «животное» в человека (или мирского грешника в избранного для спасения).
Приобретенный знак уже нельзя устранить, он служит маркером принадлежности к племени
(общине).
2. Мировоззрение сообщества основано на представлении о себе как некоем столпе,
поддерживающем несовершенный мир, в котором оно вынуждено жить. Все остальные
рассматриваются как уродливая поросль, говорящая о несовершенстве мира, заблудшие глупцы
или грешники. Обладатели знака испытывают необходимость в совершении обряда над
возможно большим числом людей — ради их просвещения.