Еще хуже, судя по всему, обстоит дело с рациональным устранением неадаптивных культурных
явлений: очевидно, что проявления религиозного фанатизма не исчезли и в наше время. Если
природа человека не меняется, то неадаптивным культурным явлениям, видимо, вообще не
грозит исчезновение — вопреки чаяниям о просвещенном и гуманном будущем и через миллион
лет найдутся те, кто готов исповедовать деструктивные религиозные учения, и число их,
возможно, не уменьшится.
Выше я говорил, что адаптивность элементов культуры подразделяется на адаптивность-для-
человека и адаптивность-для-самих-себя. Это может показаться парадоксальным, но в
действительности любой культурный элемент существует прежде всего именно потому, что он
приспособлен для собственного выживания: ведь он так или иначе создает впечатление своей
оправданности. Люди ведут религиозные войны, уходят в монастырь, жертвуют жизнью во имя
ближнего, читают священные книги, работают в офисах, занимаются сельским хозяйством,
искусством, наукой и еще тысячей разных дел именно потому, что находят это оправданным. Что
из этого действительно оправданно с точки зрения выживания их сообществ, очевидно далеко не
всегда: чтобы сохраняться, культурной идее вовсе не требуется быть действительно полезной —
во множестве случаев от нее требуется лишь выглядеть полезной.
Мемы — «живые» культурные идеи
Открывая книгу вопросом, казалось бы, далеко не новым: «Зачем мы живем?» — Докинз ломал
устоявшуюся философскую традицию, придавая ему не экзистенциальный, а чисто биологический
смысл. Человек может искать смысл своего существования в полезности обществу, в любви к Богу
или людям или в том, чтобы «ловить день», как советовал Гораций, — но рождается и живет он
именно потому, что гены стремятся к своему сохранению и ради этого мотивируют живые
существа на размножение.
С эволюционной точки зрения наша задача лишь в том, чтобы обеспечить их дальнейшую
передачу; наше выживание важно лишь постольку, поскольку продолжение нашего
существования ведет к сохранению наших генов. Но если ген — основной игрок эволюции, а мы
лишь машины, работающие на него, то как же ему удается руководить нашим поведением?
Исключительно пассивным способом: гены могут лишь закладывать определенные
поведенческие стратегии живых существ, действующие на уровне инстинктов: например,
заставлять своих носителей испытывать склонность к определенной пище и образу жизни,
закладывать симпатию к определенным качествам представителей противоположного пола,
подталкивать вести себя агрессивно или, напротив, миролюбиво, — наконец, могут даже делать
своих носителей предрасположенными к культурным навыкам, таким как речь или вера в
сверхъестественное.
Правомерно задаться вопросом: но как же можно считать живые организмы машинами
выживания для генов, если их ДНК содержит не один-единственный ген, а сотни тысяч,
собирающихся в совершенно новые комбинации при половом размножении? В действительности
гены коадаптируются, собираются в своеобразные «команды», позволяющие повышать
жизнеспособность каждого из них: несколько генов помогают друг другу создавать организм,
обладающий повышенной приспособляемостью к среде. При этом эффективность гена зависит от