L I T E R A T U R E
своей в своем кругу, хотя как раз в эту искренность поверить было сложнее всего. Нужно было, чтобы она кричала,
выкидывая мои вещи на лестницу, найди себе в растянутом
свитере с немытыми волосами, это то, что тебе нужно.
Думать о Юстиниане было способом не думать о ней, или,
точнее, думать о ней другим способом — конечно, я понимал это и, наверное, с тем большим сладострастием думал.
Мы попали в город с разных сторон (да и город-то сейчас был левее для меня и был бы правее для него) — меня
встретил в аэропорту в Симферополе стесняющийся дядечка, посадил в машину и полтора часа вез до гостиницы, изо всех сил выдумывая светские темы для разговора,
а его, даже если не связанного, то все равно под конвоем
вели со стороны моря — но где-то на параллельных линиях (я сейчас ходил бы ему по голове) наши пути наверняка
хоть раз да пересеклись. Где-то в одном из этих домов он
жил — и рано или поздно вышел на улицу, причем его скривило от убожества эт ого городка, после Константинополято. Узкие, как коридоры, улицы, запах рыбы, тесные храмы,
бедно одетые люди.
ПЛАТОН БЕСЕДИН
ПОСЛЕДНЯЯ КРЕПОСТЬ
Набираю морскую воду в ладони, сложенные, будто для
милостыни. Втягиваю носом и выпускаю через рот. Вода
превращается в пену. Она пузырями идет изо рта, как у бешеной собаки. Сморкаюсь, чтобы вышвырнуть из себя болезнь, напрягая пазухи. Нет облегчения. Лишь сильнее
ноет лоб, только резче пульсируют виски.
74
Надо возвращаться. Он ждет. Нельзя оставлять его одного.
И себя нельзя. Иду к нему по плоским булыжникам вдоль
берега Черного моря, не обращая внимания на брызги
волн, разбивающихся о камни и падающих веером сверху.
Точь-в-точь, как фонтаны на городской площади.
Вижу сначала сизый дым, потом — костер. Рядом недвижно
сидит мальчик, одетый в оранжевый комбинезон. В нем он
похож на спасательный буй. Машу мальчику рукой, словно
отец сыну на линейке 1 сентября. Выдавливаю улыбку. Она
стоит боли. Ему это нужно.
Подхожу к костру. Достаю из красного пакета бутылку с газированной водой, колбасу в пленке, йогурт. Все вскрытое,
начатое. Говорю мальчику:
— Ешь.
— Не буду.
— Ты должен есть, иначе умрешь.
— Я и так умру.
— Хорошо, тогда я съем йогурт и буду жить сам.
— Нет, — мальчик забирает красно-желтый пластик, — мы
должны быть вместе.
Он принюхивается, как щенок. Ест, запрокинув банку с йогуртом.
Отхожу в сторону, пытаюсь высморкаться. Ощущение,
словно качаешь насосом шину; только вместо шины собственная голова. Сгустки бурого гноя с кровью падают на
выбеленные камни. Мальчик отрывается от йогурта:
— Тебе нужны лекарства.
— Знаю, но не сейчас.
Мальчик облизывает крышку от йогурта, говорит:
— Холодно. Идем домой.
От слова «домой» боль усиливается.
— Позже. Дыши морским воздухом. Это полезно для здоровья.
Он хмурится:
— Для чего мне здоровье?
— Чтобы жить. Ешь. А я проверю местность.
Хватаясь рукой за камни, поднимаюсь на уступ. За ним начинается пустошь, поросшая колючим кустарником и серозеленой полынью, испещренная шрамами канав, заваленная строительным мусором. Крымский пейзаж. Еще дальше — остовы строений. Там никого нет, даже таких, как мы.
Голова кружится, взлетает и падает, словно подпрыгивает на батуте, отделенная от тела. Как в школе (мы называли это состояние «вертолет»), когда напьешься пива
и ложишься спать, пока родители не видят, но лежать не
можешь — мутит. Разводы перед глазами, будто масляные
круги на воде. И пульсация в огненных висках, бешеная
пульсация. Нужны лекарства. Но они, если повезет, будут
только завтра.
А пока — повторять позитивные установки, аффирмации,
из книги Луизы Хей. Ее — большое красное сердце на мягкой синей обложке — подарил мне сосед по палате, грустный толстяк с сальным лицом.
Согласно Хей, метафизическая причина насморка — обиды. Надо простить — давно пора — жену, мальчика, себя,
жизнь. «Я прощаю себя и всех людей. Я люблю и одобряю
Осень 2015