CHOICE спецпроект
Виталий Волович – прославленный советский и российский художник, график, знаменитый иллюстратор: еще в 1950-е годы талант молодого выпускника Свердловского художественного училища оценил сам Михаил Пришвин, назвавший иллюстрированную им « Кладовую солнца » – лучшей из когда-либо издававшихся. А иллюстрации средневековой литературы – « Слова о полку Игореве », « Ричарда III », « Романа о Тристане и Изольде » и других произведений – принесли ему общероссийскую славу.
Люди талантливые и творческие, как известно, обладают особой чуткостью, они видят, слышат, понимают больше, чем остальные, поэтому подчас не доверяют тому, что им вещают с трибун. Виталий Волович из тех, кто составляет сегодня славу России, кто воочию видел прошлое, человек из другой эпохи, который в своем творчестве запечатлел время, когда искусство подвергалось жесткой цензуре, когда под запретом было « идеологически вредное » западное искусство, а во главе угла стоял соцреализм. Виталий Михайлович рассказывает, что с детства знал, что можно, а что нельзя. А как сказать то, что хочется, если нельзя? Волович стал говорить на языке художественных аллегорий, иносказаний и метафор, погрузился в мир литературных образов, который противопоставил действительности и официальной идеологии. Художник признается, что работает в двух измерениях: событиях книги и того времени, в котором живет сам. Взять хотя бы его цикл « Цирк », который в советское время не раз снимали с выставок; даже далекие от искусства цензоры чувствовали, какая сатира на существующий строй скрыта за остроумными сюжетами изображений. Сегодня Виталий Михайлович с некоторой грустью говорит о том, что изобразительное искусство утратило прежнее влияние, однако оно по-прежнему остается хранилищем истории, времени и культуры.
– Виталий Михайлович, как литература и изобразительное искусство вошли в вашу жизнь?
– Книги и изобразительное искусство еще в детстве производили на меня невероятное впечатление. Мама моя была писательницей – Клавдия Владимировна Филиппова, отчим – Константин Васильевич Боголюбов – тоже писатель, преподавал в университете. И у него была совершенно фантастическая библиотека! Я был потрясен ею, это были роскошные издания в золотых переплетах и все – великолепно иллюстрированные. А из всех разговоров писателей, которые у нас бывали, я сделал один вывод: книжка издана – значит удалась жизнь. Военная миграция тоже кое-что поменяла для меня. Так, судьба забросила сюда одного из педагогов Ленинградской Академии художеств. Когда заканчивались занятия, он доставал папочку с репродукциями Ван Гога, Пикассо( то есть тех художников, имена которых были абсолютно запрещены), и у него слезы в глазах стояли, когда он о них рассказывал. Мы его обожали. Это была моя первая прививка против соцреализма.
– То есть вам история искусств преподавалась с купюрами?
– Какими купюрами! Это же было идеологически вредное искусство. Да я впервые увидел работы западно-европейских художников только в 1956-м, уже после смерти Сталина. Это была выставка Пикассо в Ленинграде, в Эрмитаже, и я специально на нее поехал. Там произошла знаменитая история: народ стоял на площади час, два, все начали волноваться; и тут на трибуну поднялся Илья Эренбург и говорит: « Уважаемые друзья, вы ждали этой выставки двадцать пять лет, подождите еще, пожалуйста, двадцать пять минут ». И когда мы зашли, увидели, скажем, « Девочку на шаре » – это был взрыв, деформация, сильнейшее потрясение!
– С искусством понятно, а на какой литературе вы росли?
– В моем детстве еще не было « Библиотечки красноармейца », и все мы были воспитаны на классической детской литературе: Майн Рид, Александр Дюма, Вальтер Скотт, Стивенсон. Естественно, мы были все абсолютно на этом помешаны, жили в каком-то совершенно ирреальном мире. Можете себе представить, до какой степени я был смешон, потому что в школе я никогда не говорил: « Честное слово »», я говорил: « Клянусь честью!». Я занимался фехтованием во Дворце пионеров. И надо сказать, что это сослужило мне большую службу. Мы, мальчишки, дрались двор на двор, и драки у нас были жестокие. А как дрались – фехтовали. Обычно арматуру от стройки отрывали, делали какой-то эфес. Кому-то и серьезно доставалось. Сначала на драку выходили предводители. Меня выставляли против здорового парня, рядом с которым я был абсолютно ничтожен. Но я владел « шпагой ». И когда выбивал у него арматуру, – это были моменты моего наивысшего торжества.
– А какие любимые места у вас были в том старом Екатеринбурге( правильнее даже сказать – в Свердловске)?
– У меня было много любимых мест. Я любил Свердловск нежнейшим образом, потому что с каждым домом было связано воспоминание: возле этого меня побили, а тут я девочке в любви признался. Сейчас развитие города – это постепенное исключение из него тех мест, которые эмоционально со мной как-то связаны. Современная архитектура совершенно безлична. А раньше город был прелестным. Он имел свое лицо, он был запоминающимся, имел невероятной красоты особняки. Я сделал серию рисунков « Старый Екатеринбург » и очень жалею, что поздно ее начал – году в 1975-м, а уже тогда город был в значительной степени уничтожен. Но все-таки много еще всего оставалось. Из любимых мест могу назвать Харитоновский парк, он был для меня сакральным, ведь там всегда проходила практика художественного училища. И еще каток « Динамо », мы туда с девочками ходили и дрались с теми, кто тоже хотел за ними поухаживать. В саду Вайнера была танцплощадка, и там тоже случались драки. Была замечательной улица Пролетарская, я это помню потому, что там жила моя девушка, будущая моя жена. Бурная была жизнь!
119