CHOICE тема
В России у них было все, за границей они оказались никому не нужны: без прав, без поддержки бывших союзников. Первая русская эмиграция состояла из самых образованных слоев российского общества: среди сотен тысяч политических беженцев были военные и дворяне, предприниматели и интеллигенция, представители духовенства и госслужащие. Это были люди, по большей части знакомые с европейской культурой, чтящие и уважающие традиции тех стран, которые стали для них новым домом, и готовые работать кем угодно, а не рассчитывать на пособия. Очевидцы вспоминали: « Бывший камергер чистил картошку на кухне, жена генералгубернатора стояла за прилавком, член государственного совета царской России пас коров... Жены офицеров становились прачками, нанимались прислугой ».
Русские
« Мы испили чашу национального унижения до дна... Мы поняли, что значит сделаться людьми без отечества », – писал позднее Владимир Даватц, общественно-политический деятель, бывший подпоручик Белой армии. Большой удачей считалось попасть на работу в такси, кто-то же был вынужден отправиться в Южную Америку работать на плантациях или строить железные дороги. Русские эмигранты трудились по всему миру – от Европы до Южной Америки, от Северной Африки до Ирана, от Индии и Филиппин до Австралии и Полинезии. И везде они становились желанными работниками. Многие из них к тому же имели военную квалификацию и участвовали в обороне тех стран, которые их приютили. Так, один из государственных деятелей Парагвая сказал: « Я был бы счастлив, если бы существовала где-нибудь в мире страна, где имя парагвайца было бы столь же блестящей рекомендацией, как русское имя у нас ».
Стеснялись ли белые эмигранты черной работы? Евгений Тарусский, очевидец событий, журналист, писатель и общественный деятель, вспоминал, что для большинства понижение социального статуса было столь резким, что некоторые офицеры стыдились сообщать иностранцам свои звания. Так, одна из немецких газет писала о русском эмигранте, который двадцать лет обычным батраком трудился на ферме в Германии, и только после его смерти выяснилось, что это был настоящий белый генерал. Тарусский пишет: « Попав в тяжелое положение, которое, по его мнению, было несовместимо с генеральской честью, – он не пожелал раскрыть своего прошлого и вызвать этим сочувствие, сострадание...».
Кроме того, некоторые специалисты высказывают мнение, что многие титулованные белоэмигранты тяжелый физический труд и бытовые лишения воспринимали как своего рода плату за то, что свой мир, свою Россию они не отстояли. Щепетильные в вопросах долга и чести, они считали, что так хотя бы отчасти смогут искупить свой позор.
Сохранив свою, эмигранты обогатили и местную культуру.
Скорость, с которой русские беженцы, несмотря на всю тяжесть первых лет эмиграции, смогли наладить яркую культурную жизнь на чужбине, поражает до сих пор. В то время по Парижу, ставшему главным культурным и политическим центром русской эмиграции, гулял анекдот: « Встречаются два приятеля. Первый спрашивает: " Ну, как тебе живется в Париже?" – " Да ничего, – отвечает второй, – жить можно, город хороший. Одна беда: слишком много французов "».
Во французской столице поселился весь цвет русской аристократии, музыканты и писатели, историки, философы и инженеры. В первые годы эмиграции там открылось восемь высших русских учебных заведений. В Париже размещался « Русский балет С. Дягилева », великолепные Анна Павлова и Матильда Кшесинская открыли свои балетные школы, блистал на сцене Шаляпин, в музыкальной среде также сверкали Стравинский, Рахманинов, Прокофьев. Во Франции жили и многие литераторы, среди которых и нобелевский лауреат Иван Бунин. Туда же с семьей эмигрировал и Алексей Бродович – будущий отец глянца и модной фотографии, а также выдающийся авиаконструктор Игорь Сикорский.
корни
« Внутри столицы Франции образовался русский городок, – писал русский философ Николай Зернов, эмигрировавший в Европу с родителями в 1920-е годы. – Его жители могли почти не соприкасаться с французами. По воскресеньям и праздникам они ходили в русские церкви, по утрам читали русские газеты, покупали провизию в русских лавчонках, посылали детей в русские школы; по вечерам они могли ходить на русские концерты, слушать лекции и доклады или участвовать в собраниях всевозможных обществ и объединений...». И на этих собраниях как будто снова становились прежними: « шоферы такси и рабочие завода – полковниками и мичманами флота, портнихи – институтками, скромные служащие – сенаторами или прокурорами ». Там же они мечтали о возвращении домой, хоть и понимали, что прежней жизни и прежней России им уже не вернуть.
« Мы вынесли Россию на своих знаменах », – звучала знаменитая фраза гордого Врангеля. В своих детях, внуках русские эмигранты пытались сохранить то, что принято называть русской душой – повышенную духовность, правдолюбие, начитанность, привязанность к своей истории, языку, православию, а также романтизированное отношение к родине, подпитанное долгой разлукой. Прошло сто лет, и, разумеется, семьи эмигрантов с просторов бывшей Российской империи давно ассимилировались за границей, а их потомки носят другие фамилии, но добиваться феноменальных успехов в различных областях у них в крови. Возможно, так проявляются русские гены?
108