121 интервью Стиль жизни
121 интервью Стиль жизни
к общему знаменателю и приобрели современный вид многие вещи: темперация( равномерное деление октавы на 12 полутонов), инструменты, формы, гармония, драматургия. Этот классический эталон действует в нас и сейчас. Когда мы понимаем, что звучит что-то дисгармоничное, неблагозвучное, это значит, что нарушаются прописанные классиками правила. Но ведь человечество как-то звучало и до Моцарта! В конце концов, ноты были придуманы не 250 лет назад. Поэтому в глобальном смысле музыку, о которой мы говорим, правильнее называть академической. Это продукт научного мышления.
F. С.: Откуда, на твой взгляд, эта путаница в умах? И. Х.: О каком порядке в умах может идти речь, когда в школах на уроках музыки десятилетиями поют пионерские песни и советскую эстраду? С другой стороны( и меня это очень радует), современное поколение более или менее « наелось », насмеялось, насмотрелось и, как показывает практика, готово к восприятию таких вещей. Многие слушают академическую музыку, сами того не подозревая: « Вконтакте » эти пьесы обычно называются какойнибудь « Музыкой дождя »( смеется). Другой вопрос, что массовой эта музыка никогда не была и не будет. Она требует определенного сосредоточения, мышления. Если мыть посуду под симфонию Малера, вы не услышите и половины происходящего. Вот лежит модный журнал, в а библиотеке стоит Толстой. И нет ничего плохого в желании полистать журнал— главное, чтобы и до « Анны Карениной » рука тоже дотянулась.
F. С.: А для чего, по-твоему, нужно слушать классическую... вернее, академическую музыку? И. Х.: Есть такая античная теория об « эйдосах ». Она говорит, что душа до своего рождения пребывает в неком другом мире, где созерцает безусловную, чистую красоту, которой в земном мире нет. Есть только ее отражения в предметах и явлениях. И каждый раз, когда наша душа в этом мире встречается с отражениями безусловной красоты, она вспоминает, как созерцала ее раньше, узнает ее. В этом смысле музыка и другие виды академического искусства возвращают нас на нашу духовную родину. Как сказал Николай Рерих, осознание красоты спасет мир. Заметьте, не красота, а именно ее осознание.
F. С.: Что влияет на музыку больше всего? И. Х.: Мир. Все, что происходит и когда-либо происходило. Любая пьеса— художественный эквивалент мира. На рубеже XVIII и XIX веков парадигма просвещенного абсолютизма потерпела крах, как и любая утопия. Надежды на переустройство Европы вместе с Наполеоном канули в Лету— началась реакция, разочарование. Европа с баррикад разошлась по домам, где их ждали ставшие доступными среднему классу фортепиано, к которым мы так привыкли. Дальше произошло то, что мы сейчас называем романтизмом, сосредоточенным на чувственности и рефлексии. В XX веке начал по-новому звучать город: скрежеты, большие скорости— все это не могло не отразиться на музыкальных текстах. Поэтому я и начал разговаривать с людьми о музыке: очень сложно без философии, литературы, социокультурного контекста воспринять произведение полноценно.
F. С.: А какой сейчас период? И. Х.: Безвременье. У нас нет героя, парадигмы. « Герои нашего времени »— вещь и онлайн-имидж. Я с определенного момента перестал за этим следить. К тому же сейчас пишется много « псевдоакадемического ». У нашего поколения есть странная тенденция: что ни человек, то гений. Все сразу рождаются уникальными, даже трудиться-то особо и не нужно— любое телодвижение можно возвести в ранг творческого акта, если определенным образом преподнести. Чаще всего это притянуто за уши, и пока мало меня интересует. Может быть, когда я уложу в голове все 32 сонаты Бетховена, я начну оглядываться по сторонам.
F. С.: Что тебя вдохновляет в твоей деятельности? И. Х.: Вопрос вдохновения на самом деле сорок восьмой. Во-первых, надо « пахать ». И во-вторых тоже. Вдохновение может в ключевой момент не прийти, а играть надо. Есть инстинкт, внутренняя потребность заниматься тем, чем я занимаюсь. Есть осознание важности и любовь к материалу, с которым я работаю. И есть ответственность перед миром за играемое. А вдохновение... Я не очень понимаю, что это.
F. С.: О чем мечтаешь как музыкант? И. Х.: Я хочу сыграть с оркестром Скрябинского « Прометея ». Но это скорее цель. В принципе, все мои мечты так или иначе осуществляются: я играю то, что мне хочется, я чувствую отдачу. О чем еще мечтать? Разве что о свободе действий и времени. Ещё очень много в голове нереализованного и мало времени и возможностей для того, чтобы это воплотить.
F. С.: Если бы не музыка, в какой сфере ты бы мог себя еще реализовать? И. Х.: Я был почти круглым отличником в школе и, судя по тесту на профпригодность, мог бы заниматься чем угодно. Знаю точно, что склад ума у меня математический, что, в принципе, не так уж и удивительно для музыканта. Еще над академией Платона было написано: « Не геометр да не войдет ». Музыка— это небесная геометрия. Как и математика, она дарит осознание сопричастности к абсолюту, к чему-то внефизическому.
F. С.: Чтобы стать хорошим музыкантом, мало блестяще научиться играть на инструменте? И. Х.: Знаешь, есть категория музыкантов, скажем так, хрестоматийных, « конкурсных », которые выходят на сцену и играют все настолько безупречно, что не придерешься. Но они играют три такта, и становится понятно, что будет дальше. Важно, чтобы музыкант был занят чем-то еще, кроме технологии. Как говорил питерский пианист и педагог Перельман, понятие « безупречная игра » уже само подразумевает, что в ней чего-то нет.
Концерт— бесконечно сложная, стихийная ситуация, поскольку в определенный момент времени нужно существовать определенным « неестественным для организма » образом. Художник написал картину— здесь процесс окончен. Музыка проистекает во времени. Мы должны в определенное момент исполнить что-то вроде циркового трюка, вырабатывая киловатты энергии. Исполнитель— это целый психофизический комплекс. Как и в любом деле, есть таланты и есть ремесленники. Вы же понимаете— есть врачи, есть врачи от Бога. Все то же самое с музыкантами.
F. С.: Кого ты слушаешь из современных исполнителей? Как относишься к поп-музыке, к джазу? И. Х.: Я очень люблю Bjork. Возможно, это крупнейший музыкант современности. А джаз практически не слушаю. Там интересны исполнители, а не сама музыка. Вообще, я не ограничиваю себя в жанрах и слушаю очень много. И поп-музыку тоже, если она хорошо сделана. Сейчас столько всего выходит, что список растянулся бы на три А4. Из ныне действующих— FKA twigs, Ройшин Мерфи...
F. С.: Кем ты себя считаешь— музыкантом, исследователем музыки, просветителем? И. Х.: Нельзя выделить что-то одно, все взаимосочетаемо. Можно сыграть просто по нотам. Можно даже хорошо сыграть, если тебя хорошо научили. Но есть вещи, которые не написаны в нотах. У Шуберта есть очень светлый мажорный Экспромт, но он был написан, когда композитор знал о своей приближающейся смерти. И здесь открываются совсем другие смыслы и звучания. Музыкант должен обладать этими знаниями. А вот должен ли он просвещать других— вопрос личной заинтересованности... Исполнитель— это функция. Чтобы в схеме эйдос-композитор-текстисполнитель-слушатель все состоялось, нужно очень хорошо закрутить все шестеренки. | fashion collection