61 история
Стиль жизни
Александр Бенуа
Большой ребенок в Париже
Названия ароматов
на шарах, готовых
уплыть в небо
Агнесса Линдеман.
Рождественские
открытки
Одна из первых
русских женщин-
иллюстраторов
Агнесса Линдеман
выполнила серию
рождественских
открыток для
Общины св. Евгении
в 1904 г.
В 1896-1898 годах Александр Бенуа жил в Париже
с женой и маленькой дочкой. Ему было 26 лет, два года
назад он впервые показал свои картины на выставке.
Отец прислал ему немалую сумму — 100 рублей — на
украшение елки и подарки. Молодой художник отпра-
вился в модный универмаг Bon Marché:
«В те годы дирекция именно этого большого мага-
зина и именно на Рождество превосходила самое
себя в смысле изобретательности и в смысле мастер-
ства, с которым были расположены игры, игрушки,
украшения и проч., занимая почти весь нижний
этаж. В центре же его вертелся, качался и кривлялся
колоссальный, со сказочной пестротой наряженный
Полишинель, и один вид этого нашего давнишнего
любимца, как бы царившего над всем этим мило-
чепушистым миром, производил на нас чарующее
впечатление. Мы были «в гостях у Полишинеля»,
это он — длинноносый, двугорбый, с улыбкой до ушей —
приглашал нас не скупиться и набирать с прилавков
все то, что нам нравилось! Чудесный шум стоял тогда
в воздухе Bon Marché — не то что нынешний оглу-
шительный рев громкоговорителей и сатанинских
джазов. Над гулом толпы и тогда плыли музыкальные
звуки, но они происходили от бесчисленных заводных
органчиков и коробочек, нехитрые мелодии которых
переливались одни в другие, создавая в общем пре-
лестную, тихо струящуюся волшебную симфонию».
Владимир Набоков
Маленькая ложь
В «Других берегах» описывается одна маленькая ложь
во спасение:
«По английскому обычаю, гувернантка привязывала
к нашим кроваткам в рождественскую ночь, пока
мы спали, по чулку, набитому подарками, а будила
нас по случаю праздника сама мать и, деля радость
не только с детьми, но и с памятью собственного дет-
ства, наслаждалась нашими восторгами при шурша-
щем развертывании всяких волшебных мелочей
от Пето. В этот раз, однако, она взяла с нас слово,
что в девять утра непочатые чулки мы принесем разби-
рать в ее спальню. Мне шел седьмой год, брату шестой,
и, рано проснувшись, я с ним быстро посовещался,
заключил безумный союз, — и мы оба бросились к чул-
кам, повешенным на изножье. Руки сквозь натяну-
тый уголками и бугорками шелк нащупали сегменты
содержимого, похрустывавшего афишной бумагой.
Все это мы вытащили, развязали, развернули, осмо-
трели при смугло-нежном свете, проникавшем сквозь
складки штор, и, снова запаковав, засунули обратно
в чулки, с которыми в должный срок мы и явились к
матери. Сидя у нее на освещенной постели, ничем не
защищенные от ее довольных глаз, мы попытались
дать требуемое публикой представление. Но мы так
перемяли шелковистую розовую бумагу, так уродливо
перевязали ленточки и так по-любительски изобра-
жали удивление и восторг».
fashion collection
Александр Вертинский
Глупый и нежный
Семья будущего поэта жила в Киеве очень скромно,
но ужин перед окончанием рождественского поста
накрывали вкусный:
«В семь часов подавали ужин. На первое был украин-
ский, или, как его называли, гетманский, борщ. Пода-
вали его в холодном виде. Был он, конечно, постный,
без мяса. Приготовленный на чистом подсолнечном
масле. В нем плавали «балабушки» — маленькие
шарики из молотого щучьего мяса, поджаренные
на сковородке, потом маленькие пельмени, начи-
ненные рублеными сухими грибами, потом маслины
и оливы, потом жареные опять же в подсолнечном
масле небольшие карасики, вывалянные в муке. Ещё
к борщу подавались жареные постные пирожки с кис-
лой капустой, или с кашей, или с грибами. На второе
была огромная холодная рыба — судак, или карп, или
щука. Потом шла кутья. Рисовая кутья с миндальным
и маковым сладким молоком в высоких хрустальных
кувшинах и взвар, или «узвар», из сухих фруктов, и
ещё компот из яблок, чернослива и апельсинов. Что
это был за ужин! Нельзя было оторваться от него! В
столовой потрескивал камин, за белыми оледене-
лыми стёклами окон, разрисованными китайскими
причудливыми узорами мороза, смутно качались
деревья в саду, седые и мохнатые от инея и снега. И
я, маленький, глупый и нежный, но уже поэт — писал:
И в снегах голубых за окном,
Мне поёт Божество!»
Константин Веригин
Елка и Mitsouko
Парфюмер русского происхождения оставил мему-
ары «Благоуханность», в которых события своей
жизни сравнивал с современными им ароматами:
«Прошли годы. Я посвятил себя парфюмерии, и вот
тут-то, изучая шипровые ноты духов, я был и удив-
лен, и обрадован, открыв в них почти полностью
всю ароматическую гамму рождественской елки.
Особенно ярко и характерно выразилась она в зна-
менитых духах этой ноты, а именно в Chypre от Коти,
Mitsouko от Герлена, Crepe de Chine от Мийо, Fruit
Vert от Флореля и Rumeur от Ланвен. Во всех них
замечательно ярко передана шипровая светящаяся
и теплая душистость, такая знакомая нам от рожде-
ственских праздников». |